От редакции
1 марта 2025 года газета «Рабочий Надыма» отметила свой 50-летний юбилей. Полвека — солидный возраст: нам есть что рассказать, чем поделиться. Садитесь поудобнее — вспомним былое вместе. В 1975 году вышел первый номер издания, который стал отправной точкой увлекательного путешествия читателей и сотрудников редакции по необъятному миру информации. Издание было зарегистрировано как печатный орган Надымского горкома КПСС и городского Совета депутатов трудящихся. С тех пор на свет появились более шести с половиной тысяч выпусков районной многотиражки.
За прошедшее время менялся формат газеты, периодичность, тираж, сотрудники редакции, но все эти годы неизменным оставалось одно — верность принципам и канонам журналистики, среди которых актуальность, достоверность, объективность и правдивость. За плечами коллектива в разные годы — победы в конкурсах различных уровней. Ежегодно на протяжении семи последних лет наше издание входит в «Золотой фонд прессы».
В юбилейный год мы предлагаем читателям познакомиться с архивными статьями старейшего издания Надымского района, окунуться в атмосферу прошлых лет, узнать, чем жил город и его жители, какие события волновали общественность и являлись центральными на страницах газет, как работали наши журналисты. Итак, включаем машину времени.
Эта статья от 25 ноября 2004 года, она о том, как сложно и как замечательно быть мамой
Галина ПЕРЧИК
— Мама! — раздаётся звонкий детский голосок в многолюдном магазине. Я оборачиваюсь, так же, как и несколько других женщин. И неважно, что в магазин я отправилась одна, да и дети мои намного старше того, которому принадлежит этот тоненький, беспомощный голосок. Когда я слышу «Мама!», я готова действовать, готова мчаться на помощь.
«Мама… мамочка». Это слово со мной и во сне. У Сашули, наверное, упал мишка или сползло одеяло. Я, спотыкаясь, иду в детскую. Вот они, крошечные, в своих кроватках, тихо сопят, устроившись в такой неудобной, казалось бы, позе: на четвереньках, выставив попки вверх (я давно заметила, что все детки в первые годы жизни спят именно так, предпочитая, очевидно, уютное только для них положение внутри материнской утробы). Кладу Санечке мишку под бочок, поправляю одеяльце, склоняюсь над кроваткой, целую и шепчу на ушко нежные слова. С закрытыми глазами бреду к себе. Свет включать необязательно: путь мне слишком хорошо знаком.
«Мамулечка!» Это слово с просительными интонациями повторяется в течение каждого вечера, когда мои малыши уговаривают почитать перед сном ещё и ещё одну «голову» из детской книжки, ведь просто невозможно уснуть, не узнав, чем всё-таки закончатся похождения доктора Айболита или доброй девочки Элли с друзьями из Изумрудного города.
«Мамочка!» Это слово всё ещё пронзает меня, даже когда я уже отошла далеко от детского сада, торопясь к рабочему столу, к своим статьям и строчкам. Жалобный крик преследует меня, хотя знаю, детский сад — один из лучших в городе, в группе прекрасные воспитатели и их доброта не вызывает сомнений. Комнаты там тёплые, светлые, весёлые, ребятишки хорошенькие, а образовательная программа стимулирует развитие. И всё же каждый раз, когда я выхожу оттуда, сердце моё горестно сжимается. Вечером после работы, заходя в группу, с тревогой ищу заплаканное личико моего бедного несчастного брошенного ребёнка, а оно сияет счастьем и восторгом, и сам Богдаша вовсе не спешит покинуть свою весёлую компанию, чтобы броситься в объятия родной мамы.
А как-то вечером вдруг слышу, как он произносит по-своему слова услышанной где-то молитвы: «Отец наш, который на небесах, тебе там скучно и одиноко одному. Я дам тебе хлеба и даже колбасы, чтобы ты не был голодным. Я расскажу сказку, чтобы тебе стало веселей. Я подарю тебе любимую игрушку. Я сделаю для тебя всё, о чем ты попросишь…» И застываю, как вкопанная, с ясной мыслью, что именно так, наверное, и надо общаться с Господом. А мы-то, взрослые, всё просим у Него: то хлеба насущного на каждый день, то сил и терпения на тех же чад своих, то отпущения грехов. Дитя же несмышлёное со всей своей наивностью, напротив, готово отдавать всё самое дорогое — просто для того, чтобы Ему там, на небесах, не было скучно и одиноко.
Толковый словарь определяет слово «мама» как «родительница». На протяжении всех этих лет мои дети — погодки Никита с Сашенькой и появившийся десятью годами позже Богданчик, вкладывали в него намного больше смысла.
Никите четыре года, он кричит: «Мама!» И я знаю, что он или неправильно застегнул пуговицы на рубашке, или не может завязать шнурки.
Восьмилетняя Сашуля тянет: «Ма-ам», — с укоризной. Она не будет надевать на себя эти дурацкие колготки, они слишком яркие, детские совсем. Она взрослеет, и тон её меняется. Она учится как бы напевать, произносить ласково: не могу ли я, пожалуйста, погладить её жёлтое платье?
В 14 лет Никита обращается ко мне только по делу, коротко и отрывисто. Он совсем взрослый, он мужчина, он добытчик. Подрабатывая дворником в санэпидстанции, уже приносит свою копеечку в дом. И хоть слишком небольшая зарплата не приносит сколь-нибудь ощутимого облегчения семейному бюджету, поступок его уже становится достойным уважения, а сам он чувствует себя равным старшим членам семьи. И его отрывистое «мам» выражает все оттенки самоуверенности: я всё знаю, я всё понимаю, со мной можно посоветоваться, я рабочий человек. Но иногда по утрам, когда надо проснуться пораньше и успеть до начала уроков очистить дорожки перед зданием от выпавшего ночью снега, этот «рабочий человек» начинает гнусавить: «Ну, ма-ам…», что значит: да как же она надоела мне, эта проклятая работа!
Сашенька, заневестившись в старших классах, всё ещё обращается к мамочке, когда собирается на очередное свидание или в свою дружную компанию, а одежда её ну никак не устраивает. Только теперь её «мамочка» следует понимать так: «Можно мне, ну, пожалуйста, надеть твою новую шёлковую блузку?» Зато в выходной, когда мамочка, устав от внеурочной работы, приляжет на часок отдохнуть, её строгое «мама не велела беспокоить» не даст пробиться самому настойчивому моему коллеге, чтобы, не дай Бог, не нарушить короткий благодатный сон.
«Мамочка!» — вопит Богдан, первым выскакивая из дверей аэропортовского накопителя. Он только что вернулся из лагеря, и его возглас несёт в себе и радость встречи и одновременно столько горести от прошедшей разлуки: пообещай, что я больше никогда-никогда не поеду в лагерь один, только с тобой вместе, куда угодно.
Ту же гамму эмоций выражает скупо выдавленное из себя «мамуля» старшим уже 20-летним сыном-студентом, когда он встречает с букетом цветов в том же надымском аэропорту всех нас, вернувшихся из отпуска. Сам он впервые на всё лето один оставался в городе подработать перед учёбой. И, оказывается, очень соскучился, не смотря на тщательно скрываемые чувства. Осчастливленный прибытием домочадцев преподносит заранее приготовленный подарок — кружку с моим портретом и гравировкой «Любимой мамочке от любимого сына», объясняя, что вот, уроды, ошибку сделали, надо было от «любящего», ведь он не знает, любимый ли? И взгляд исподлобья, неуверенный, но с надеждой. Отставляю немедленно в сторону чемоданы, обнимаю своё великовозрастное дитя и уверяю, что ошибки никакой нет, что он, без сомнений, любимый. Самый-самый любимый, потому что первый, потому что старший. И Богданчик, конечно же, самый-самый любимый, потому что самый младший. А Сашуля самая-пресамая, потому что единственная дочка.
А потом снова начинаются тяжёлые будни. И вот уже, теряя терпение и не находя нужных слов, убеждаю опять и опять самого любимого старшего сына, что без высшего образования в сегодняшней жизни просто не обойтись, что в армию идти надо — только там можно получить настоящую мужскую закалку, что у той работы в частной фирме, какой чрезмерно увлёкся, перспектива на будущее отсутствует. А в ответ — понимания нет.
Одновременно самому любимому младшему внушаю, что нельзя обзывать какого-то Вовку «лохом», просто потому даже, что слова-то такого в русском языке нет, что не стоит выяснять отношения с помощью кулаков. А если он «лох»? А если драться пришлось за идею, за справедливость? И опять понимания нет.
Ко всему прочему звонит Санечка из Питера и, грустная-прегрустная, делится сокровенным: «Антон уже два дня не звонит. Ни одной эсэмэски». Утешаю, завтра, мол, позвонит, ну послезавтра, и тут же чувствую всю нелепость своих утешений, ведь до завтра — это же целая вечность, можно сто раз умереть и только один раз возродиться. Что-то во мне так хочет защитить моего ребёнка от жестоких чудовищ, которые заставляют её так горько вздыхать, но что-то подсказывает, что переживания сделают её сильнее.
— Мамочка, что мне делать?
Её безнадёжная грусть пронзает мне сердце. Жаль, что ответ простым уже не будет. Жаль, что нельзя, как раньше, погладить платье или дать новую блузку и выйти героем из положения.
Но у меня у самой сейчас куча проблем. Я страшно устала. Я ощущаю, как много сил отнимает у меня это чувство ответственности за себя и за своих детей. Я устала быть взрослой. Я делюсь со своими друзьями, и оказывается, что и они испытывают те же чувства. Я делюсь со своей сестрой, и она пытается давать советы. Но мне этого мало.
И когда от безысходности захлёстывает отчаяние, рано утром раздаётся в квартире долгий звонок межгорода. Это происходит достаточно часто и с известной периодичностью, тем не менее всегда так неожиданно, как и долгожданно. Подскакиваешь и несёшься к трубке.
— Алло? — слышится надтреснутый, недоверчивый голос, по которому чувствуется, что человеку пришлось уже так много пережить, что он готов к любому удару.
— Мамочка? — отзываюсь я.
— Дочка, у тебя всё в порядке? — спрашивает мама.
Вообще-то это всё, что я хочу услышать. Да, у меня, конечно же, всё в порядке. И у детей, конечно же, всё в порядке. Только, пожалуйста, приезжай поскорее, мне тебя так не хватает, мамочка!
Фото из семейного архива Галины Перчик.
